Как симметрично двоечки топорщатся! -
(Вот сходу ляпнул даме про года -
Хоть говорила школьная уборщица,
Что так не стоит делать никогда.)

Но возраст твой и нежен, и некрупен
Настолько, что не в силах я молчать -
Он очень многим дамам недоступен,
Он повод очень многим поворчать.

Когда на свет я только появился,
Здесь шесть недель уж тискали тебя -
(Тут этикета я не отклонился,
И даму пропустил вперёд себя.)

Вот подхожу к торжественной я части -
По этикету надо говорить
Банальности о безграничном счастье,
Но я не в силах патоку варить.

Хочу и буду я весьма конкретен -
Пусть сделает всесильный Саваоф,
Чтоб не осталось больше на планете
Тебе бы незнакомых языков.

Пусть на рассвете светлы пробужденья,
И пусть светло и светло всё вокруг,
Просвет меж дней всего лишь день рожденья,
Но не заметить, может разве друг?

......"Справа стойте - проходите слева!"
Так тётенька сердитая велела.
"На полотно предметы не роняйте,
Хозяйство в механизмы не сувайте"
А я стоял и изучал билборды,
Какие-то неведомые морды
Божились, что курить уже немодно.
Несутся люди - вниз и вверх, толкаясь,
Я сам, когда спешу несносен, каюсь...
...
Конца всё чудолестнице не видно...
А мне за метростоевцев обидно -
Зачем так глубоко было копать?
Зачем так неразумно залегать?
От атомной угрозы всё спасались...
Не пригодилось, я ж от скуки маюсь.
И вдруг из репродуктора я слышу,
Стихи про то, как дождь стучит по крыше,
Как любит автор гром в начале мая,
Про то, как страсти смертными играют...
Я удивлён - в метро, где людям гадко,
Где масса дискомфорта в пересадке,
Вдруг лирикой решили врачевать
И начали поэзию читать.
Но кто определил репертуар?
Кто чтец? Кто отвечает за пиар?
Небось сошло у них за социалку -
Мол, нам для москвичей совсем не жалко
Стихов известных, всё равно без дела
Динамики торчат осиротело -
Коль бабка в будке Спид-Инфо читает,
И даже ничего не объявляет
Зарифмовали лучше бы что было -
Такое б разом зайцев двух убило.

Но так и быть, дарю идею, нате -
Читать дежурных лучше заставляйте,
Они, как в саркофаге в этой будке
Глядят на нас и им наверно жутко -
Вот пусть читают Тютчева и Блока,
И пусть сначала сбивчиво и плохо,
Но с каждым днём увереннее лира
Устами бабок зазвучит под миром.

И пробираясь мимо турникета,
Москвич гадал бы: "Я услышу Фета,
А может вовсе и не Фета?" или
"Любимый чтец из будки не простыл ли?"

Гриппует моя муза атипично -
Сейчас Парнас, увы, закрыт на карантин,
Там тихо и ужасно непривычно,
Поэты водку пьют, а музы аспирин.

Закутавшись в махеровые шали,
Полулежат они, капризны и больны,
И просят, чтобы мы им не мешали -
Моя капризей будет остальных.

Её прошу: "Шепни хоть тему или
Размер скажи - сумею срифмовать.
Меня стишок состряпать попросили,
Я не могу на просьбу отказать"

"Раз обещал - то я молчать не смею,
Но напиши тогда о том, как я болею."

Так думал: вечер проведу
В партере, музыке внимая,
И лишь в ночи домой приду
Я вальс Мюзетты напевая.
Но обманулся - в театр мне
Сегодня будет вход заказан,
Табличка "Продано" в окне
За что так сильно я наказан?
Холодный дождь, асфальт блестит,
Витрин рекламу отражая -
Бездумный люд вовсю спешит
Мой шаг с лихвой опережая.
А мне спешить пока не след -
С тоски наверное завою...
Вот в переходе дрыхнет дед,
Согретый тёплою струёю.
Его бы с места шугануть
Иль рядом тихо примоститься
И в сон пленительный шагнуть,
И поскорей совсем забыться.
Ни этих улиц праздный шум,
И ни дождя позор не слышать.

В дни ноября, я вам скажу,
Порою очень сложно выжить.

К-в всем телом повис на ремне. [MORE] Два месяца назад он говорил мужчине, подсевшему на 9 этаже и видимо работавшему в офисе одного из объединений, занимавших девятый этаж офисного здания, где К-в состоял управляющим на 14 этаже в одной из строительных контор, что ремни в автобусах созданы, чтобы вешать котов или маленьких детей - так и сказал "детей". Что держаться за них бессмысленно, так как при резком - или даже он заметил - экстренном торможении всё равно упадёшь или неуклюже повиснешь на ремне, своей задницей заехав в сидящего поблизости пассажира. Но теперь он кажется разобрался в назначении ремней: когда очень хочется спать, особенно с утра, то начинаешь использовать каждую секунду и минуту, чтобы закрыть глаза и если не поспать, то хотя бы не видеть назойливый свет. Неудивительно, что он понял это сегодня, когда ехал на работу с температурой и в отвратительном состоянии озноба и головокружения. Обмякнув всем телом, К-в полустоял в давке, закрыв глаза и его приятно покачивало из стороны в сторону - лишь однажды он неожиданно вышел из этого состояния, когда толстая кондукторша отпихнула его своим брюхом к ледяному поручню лицом - тогда он потёр щёку и недовольно уставился на объявление, наклееное чуть выше уровня его глаз над окном, которое сулило всевозможные радости не только водителям автобуса, но и - что удивительно - их ученикам. Такая наглая ложь показалась К-в чем-то отвратительным - как будто на его глазах у ребёнка отняли воздушный шарик и прокололи булавкой. К-в глянул рассеянно на часы и снова повис на ремне, который ещё недавно называл висилицей для котов.
Прошло только два месяца с того дня, когда он высунул голову в окно поезда Москва-Р. и увидел здание Р-го вокзала, возведённое в начале ХХ века неизвестным архитектором в популярном тогда стиле модерн. К-в хорошо помнил, как выходя на платформу и щурясь от дневного света, подумал, что начинается нечто новое в его жизни - и даже нечто похожее на ком подкатило к его горлу - правда уже потом он решил, что это пищеводная грыжа давала о себе знать после отвратительного ужина, которым его накормил его попутчик Геннадий. К-в приехал в Р. по желанию отца, который собирался на время годовой отлучки сына сдать его жильё в центре Москвы и расплатиться с долгами семьи. К-в пробовал сопротивляться в силу привычки жить вблизи от культурных и финансовых центров, но не имея ни жены, ни детей он, конечно, не мог иметь сколько либо весомых аргументов против поездки, тем более, что эти долги семьи лежали и на нём весомым грузом и не позволяли ему уехать к двоюродному брату в Германию. Тогда, придя домой после футбольного матча, который он смотрел в баре напротив своего дома, он решил, что один год пройдёт быстро - тут он убеждал себя тем, что ровно год назад он попал в аварию и лежал в институте скорой помощи под капельницей - ему казалось это было максимум три месяца назад - однако прошёл действительно год. "И этот год пройдёт так же быстро и я вернусь в Москву" - подумал он и через минуту уже звонил отцу. И вот уже два месяца он живёт в Р. - славном городе на берегу реки, окружённом пышными лесами и воинскими частями, проявившими себя с лучшей стороны в южных войнах. И каждый день он едет на работу на автобусе №23, который собирает жителей всего пригорода и отвозит их в центр города, где располагаются все социально значимые объекты в городе, как то: городская администрация с ожиревшим мэром в кабинете за столом под триколором, рынком, магазинами, кинотеатром и главным сквером. Там же и стоит 20 этажная башня - гордость мэра и города Р., где на 14 этаже трудится К-в: тот самый человек, который сейчас широко открыл глаза, глядя в окно удивлённо и настороженно.
Автобус поъезжал должно быть к остановке, но ещё издали заметив на ней огромную толпу людей пассажиры надеялись, что поскольку салон и так полон, то водитель проедет мимо, разведя руками и выпятив губы. Однако теперь всем, даже проснувшемуся К-ву стало очевидно, что автобус остановится - точнее он уже остановился и открыл двери. Первым на подножку встал военный и громко крикнул: "Проходите там в центр - там же всё свободно!" Удивлённые старики, которые стояли в центре и уже хрустели от давки своими артритными костями, попытались сдвинуться ещё сильнее. Тут на военного сзади насела ещё бойкая старуха с внуком лет восьми. Она ткнула внука лицом в бок военному и пропихнула его между К-в и поручнем, а сама встала на самую нижнюю ступеньку. Люди, обступившие вход на заднюю площадку, начали прорываться в автобус пользуясь тем, что сидящие сзади школьники попадали друг на друга и на сидящих на креслах людей. Огромный толстяк открыл окно и сунул туда голову, обильно вспотевшую и щетинистую, в результате чего в автобусе освободилось ещё несколько кубических сантиметров, - и пенсионер Ерофеев сумел просунуть на верхнюю подножку свои лыжи, сам при этом оставшись на нижней. Кто-то на передней подножке зашёл в кабину водителя и сел на журнал Стрип прямо на прелести одной из моделей. Водитель вырвал журнал из под задницы обнаглевшего пассажира и попытался объяснить тому, что находиться в кабине водителя согласно правилам может только водитель или лицо уполномоченное водителем. Но в поднявшнемся шуме услышать что-то было ровным счётом невозможно и оставалось лишь махнуть рукой. На задней площадке тем временем произошло нечто вовсе недопустимое: пенсионерка, стоящая на самой нижней подножке положила свои саженцы прямо на плечи людей сверху. Таким образом они поместились в автобусе, но очень мешали людям ветками, царапая их шеи и скулы. Последним кто вошёл в автобус был молодой парень в спортивном костюме - он повис на дверях, и когда они закрылись оказался внутри салона, правда придавив окончательно военного и К-ва, который теперь уже не думал о дремоте и лишь втягивал в себя живот, потому что ребёнок, уткнувшийся в него снизу головой все время егозил и старался устроиться поудобнее, чем очень мешал К-ву. Автобус тронулся и кондукторша встала с передней площадки и поплыла по салону к задней, вереща и завывая. По мере её продвижения люди стонали и плакали от боли, но её жирное брюхо в форменном фартуке не знало пощады. Кто-то крикнул, что у него разошлись швы. Один дед даже ударил кондукторшу волосатым кулаком по плечу наотмашь, но та только ещё сильнее пихнула его животом отчего он надавил на женщину с большой сумкой, а та в свою очередь насела на стоящего у окна толстяка, который от этого ещё сильнее высунул голову в окно и уже жалел об этой своей затее, потому что холодный октябрьский ветер со снегом уже жёг его уши и въедался в глаза. К тому же он боялся задеть фуры, проносящиеся по встречной полосе со свистом и грохотом. Когда кондукторша вышла на линию "мальчик, его бабушка, К-в и военный", автобус поровнялся с фурой на светофоре и тяжело пыхтя остановился. Кондукторше явно не удавалось протиснуться, но она не оставляла попыток, повторяя К-ву и военному: "Не занимайте проход, пропустите!" Военный видимо привыкший подчиняться, решил не отступать назад, потому что сзади уже стонали грешники с задней подножки, примыкавшие к дверям, а надавить вперёд на К-в. То ли спасая мальчика, то ли спасаясь сам К-в, который уже не чувствовал ни рук ни ног неожиданно начал сопротивляться. Однако силы были слишком неравны, и когда автобус тронулся со светофора, К-в уже был оттиснён к старикам в центре автобуса. Между тем люди начинали жать на кнопку, чтобы водитель остановился. В том шуме, который стоял звонка даже не было слышно. Кто-то стоящий рядом с водителем бил кулаком по приборной доске от чего сувениры и газеты над ней начинали подпрыгивать и звенеть. Но водитель или не замечал или не хотел замечать того, что происходило в салоне, и, если считать голову толстяка, вне его.
Через несколько секунд К-в понял, что потерял свою сумку и что карманы его плаща оборваны. Обувь свою он не видел, но судя по хлюпающей в ботинках воде он понял, что там тоже не всё в порядке. Надо было спасаться, потому что лыжная палка не понятно откуда взявшаяся, больно врезалась ему в правый бок, который болел так, что у К-ва искры сыпались из глаз, а ветка от саженца норовила угодить в глаз и уже исцарапала ему всё лицо. Он прикинул, что до следующей остановки хода ещё минут пять-семь. "Это слишком долго. Надо выбираться." Собрав в кулак последние силы, К-в отодвинул от себя чей-то локоть и повторяя "разрешите", стал пробираться к большому стеклу, которое являлось и аварийным выходом. Наступая на сумки, стоящие на полу, К-в удалось наконец добраться до окна. Конечно, его несколько раз ударили и даже ущипнули за руку, но он от холода и ужаса уже не чувствовал боли. Когда автобус встал у железнодорожного переезда, К-в вцепился большим побелевшим пальцем в кольцо и дёрнул его что есть силы - шнур не без труда отошёл от рамы и ткнув стекло плечом, К-в выдавил его вовне. Порыв холодного ветра ворвался в автобус - люди не сразу сообразили, что случилось, потому что никто и не старался ничего увидеть или услышать - все были заняты или ссорами, или приперательством с кондукторшей, или тем, что уткнулись в спины соседей и молчаливо пережидали боль. Лишь один старичок, стоящий спиной к К-ву обернулся и сказал: "Давно пора, давно пора!" - и заговорщицки подмигнул освобождая руку из чьего-то пальто. К-в не медля ни мгоновения перебросил с величайшим трудом занемевшие ноги на волю, на улицу и сел на окно, переводя дух. Теперь оставалось только спрыгнуть вниз - однако его заметил в зеркало заднего вида водитель и К-в увидел, как у того округлились глаза. Через секунду он уже выходил из кабины что-то крича. Но К-в его не слышал, так как уже переваливаясь с ноги на ногу бежал прочь, не оборачиваясь и превозмогая боль во всём теле. Он совершенно не думал, куда бежит. Через минуту ноги его стали заплетаться, и он в изнеможении рухнул в заснеженную кучу опавших листьев на обочине. Несколько секунд он лежал без движения, тяжело сопя и чувствуя только тупую и назойливую боль в животе и в боку. Наконец, он забылся с каким-то озабоченным выражением на лице и уже больше не просыпался.

Не возит туристов, не возит артистов,
Не возит детей шибутных, голосистых,
Не возит шахтёров с работы домой,
Особый автобус - с особой судьбой.

И если копыта откинуть случится,
В пределах РФ и в её же границах,
Ко входу в подъезд или траурный зал
Наутро автобус придёт Ритуал.

В привокзальном баре "Эдельвейс"
На стенах подборка литографий,
Все скамейки точно в форме рельс,
А столы - как шпалы, только кафель.

Здесь меню не просто, от балды -
На фарзацах светят семафоры.
Как железо цены здесь тверды,
И как ток официанты скоры.

"Боковушка" - суп - его рукой,
Надо есть, чтоб было неудобно.
Стейк - "Стоп-кран", обсыпанный мукой,
Подаётся вместе с булкой сдобной.

Как приятно пиво было пить,
Из стаканов, созданных для чая -
Проводницу взглядом проводить,
Улыбнуться, что-то отвечая.

Здесь за стойкой барной кочегар,
В саже и комбезе меня слушал,
Я ему: "Какой чудесный бар!" -
Он молчал, завёртывая суши.

Все смотрели - хоть экран и мал,
Но уж третий час светил проектор -
Фильм Люмьер - "Прибытье на вокзал",
РЖД рекламу, правда редко.

Выпил я за чей-то юбилей,
Выпил За Осетию, Кокойты,
Расплатился тысячью рублей
И банкнотой с женщиной какой-то.

И теперь мой паспорт теребит
Проводник морозной лунной ночью -
Я имею очень пьяный вид,
А на фото в паспорте не очень.

Наконец, он паспорт мне вернул,
Обозначил место, дал постельку,
Вот я лбом к холодному окну
Прислонившись, дрыхну помаленьку.

"Теория, друг мой, сера, но зелено вечное дерево жизни."

Как преступление и блуд, свершили это ночью,
Приехал пыльный самосвал и выпрыгнул рабочий.
Он быстро вырыл котлован и вставил арматуры,
И к ней снаряды прикрепил физической культуры:
Турник и брусья - хорошо, но надо ж докумекать,
Чтобы скамейку приварить для блага человека?
На ней в теории должны мы отдыхать от спорта,
Но как сказал большой поэт - "Теория - ни к чёрту.
Лишь древо жизни зеленит", а может "зеленеет"-
Короче жизнь на всё вокруг свой личный взгляд имеет.
Так вот турник совсем поник, а брусья заржавели,
А на скамейке всё сидят - в мороз ли, на жаре ли...
Сидельцы теже, со двора, в потенции атлеты,
И стар и млад, и муж. и жен., кого там только нету.
Набор классичен, как Шекспир: бутылка, литр Сока...
Что бросил он в краю родном, она - в краю далёком?
В краю родном, на этаже жена готовит ужин,
В краю далёком в КПЗ менты дубасят мужа.
На карте города Москва отмечены десятки
И турников, и парников, и детские площадки -
Имейте совесть, господа, их измените статус,
На зоны отдыха для всех, кто любит крепкий градус.

"А что, если с зонтиком спрыгнуть с балкона?"
Так в детстве когда-то пытливый мой ум,
Пытался постигнуть природы законы,
Основу вещей и основу свою.

Зачем парашют? Он большой и для взрослых,
Для лётчиков, ассов крутых виражей...
Зачём парашют мне, когда надо просто
Спуститься на зонтике шесть этажей?

Я зонт мастерил, - и читал о Дедале,
Работал с утра целый день втихаря,
Чтоб крылья мои у меня не отняли,
Родные мои и не дали ремня

Я думал, что прыгать с зонтом можно смело,
И вот на перила балкона залез,
Я думал, что с ним полетит моё тело,
Со скростью меньшей, чем, может быть, без.

Тогда я увидел, как солнце жестоко,
Сияет в твердыне лазурных высот,
Деревьев верхушки качает немного
И воздух горячий слоями плывёт.

Внизу подо мной на асфальте помятом,
Играют в футбол полусдутым мячом
Сейчас я спущусь и увидят ребята
О чём говорил, и молчал я о чём.

Я зонтик раскрыл... слышу шум... Что такое?
Зажмурился... Сердца беснуется стук...
...И снят я с балкона отцовской рукою,
И вот меня тискает несколько рук.

Гобелены на стенах - пастух и пастушка,
Словно лёд под ногами блистает паркет,
Два десятка свечей не горят потому что,
Угасающий вечер дарит огненный свет.

Алый свет в париках, на одежде и лицах,
Алым пламенем словно горит клавесин -
Здесь эрцгерцог, весь двор, даже императрица
На изысканном кресле сидит у гардин.

На коленях её примостился ребёнок
Он смертельно устал от восторженных слов,
Что "не может быть так, чтобы в миг из пелёнок
И играл, словно ангел из ангельских снов."

Гобелены на стенах - пастух и пастушка,
Отзвенев и ожив, вновь затих клавесин:
Два десятка людей не шумят потому что,
Спит уставший малыш у зелёных гардин.

[b]Дорога[/b]

В товариществе нашем огородном
Участков больше сотни, вот те крест,
Бывает на собрании народном,
Старухам не хватает кресломест.

Засеяно гекторов тьма картошкой,
Других культур не сеем и не жнём,
(Их жрёт одна прожорливая мошка,
Которую не сыщешь днём с огнём.)

Дома как на подбор, все фирмы "Зодчий"
Построены и куплены в кредит,
А у меня к тому же, между прочим,
И баня за сортиром [i]их[/i] стоит.

И вот вчера приходит председатель
И говорит гони, мол, тыщу сто,
Вот мол, дружок, прими сейчас к оплате.
Опешил я. Чего ещё? За что?

"Дорогу будем щебнем укреплять мы,
Машины вязнут в ямах и трясёт".
А мне плевать - кричу - на эти ямы -
Пусть хоть увязнут тама по копот.

С моей зарплатой этой инженерской
Купить машину - невозможный шик -
Сюда, на огород, трясусь я зверски
Не в ямах, а в вагоне, как мужик.

Поэтому платить за вас, богатых,
За ваши Мерседесы и Рено,
Не буду я, пусть платят те ребята,
Которым тыща с лишним не жмотно."

Но председатель мне ответил строго,
"Камаза три с песком ты заказав,
Не уж то не используешь дорогу?"
И я подумал - председатель прав.

Урна жалоб и предложений 50 лет назад, в 1957 году, советская юстиция озаботилась вопросом: нужно ли и дальше сажать на 25 лет граждан, во время выборов писавших на бюллетенях о своем недовольстве партией и правительством? Историю проблемы восстановил обозреватель "Власти" Евгений Жирнов. открыть материал ...

КоммерсантЪ Власть - рубрика архив